Евросоюз в поиске политики по России? Концепция множественных потоков, деколонизация, антрепренеры Балтии

Введение

После 24 февраля 2022 г. Европейский союз (Евросоюз, ЕС) отказался от прежнего курса в отношении России. Провозгласив Москву «важной стратегической угрозой»¹, Брюссель сконцентрировался на ранее запущенных направлениях деятельности [1], ограничительных мерах (санкциях) в отношении России [2] и поддержке Украины². Это сигнализировало дефицит идей относительно долгосрочного взаимодействия ЕС с Россией.

В последнее время, однако, в ЕС стал заполняться вакуум относительно концепции выстраивания связей с Россией. Заметную роль в этом процессе играет деколонизация как социально-политическая категория [3]. В данной статье она трактуется как пересмотр конвенциональных взглядов в пользу ранее маргинальных (политических, географических) представлений, что влечет ревизию иерархии между акторами, ранее определявшими норму, и остальными игроками, а также возвращение последним субъектности. Это определение соответствует постколониальной традиции, нередко вызывающей критику по причине игнорирования «реальных» факторов, постмодернистского взгляда на доминирование и периферийного внимания к роли Европы в колонизации народов Африки и Азии [4], [5]. Однако такое прочтение деколонизации позволяет вскрыть плюрализм современных дебатов в ЕС относительно его возможной политики в отношении России.

Цель данной статьи — выявить, как деколонизация (как социально-политическая категория) становится идейной основой для формулирования российской политики ЕС, а также обозначить важность балтийских антрепренеров в этом процессе. Теоретически статья основана на концепции множественных потоков (КМП), фокусирующейся на том, как (какими путями, через какие переформулирования) идеи приходят в политику. Нас интересует, как идея деколонизации адаптируется для политики ЕC в отношении России. При этом мы не заявляем, что деколонизация — единственная в странах Балтии / ЕС концепция относительно того, как строить политику в отношении России. Мы стремимся лишь показать многозначность и растущую популярность данной идеи (выражающуюся в частых ее упоминаниях в документах ЕС и высказываниях его политиков).

Эмпирическую основу составляют высказывания национальных и наднациональных лидеров ЕС, а также документы его институтов и органов с 2022 г. по настоящее время, обработанные с помощью дискурс-анализа. В соответствии с ним любая концептуализация «должна быть основана на предварительной интерпретации данных эмпирического анализа» и их последующей верификации на большем материале [6, p. 14]. Следовательно, на начальном этапе в небольшом количестве научных статей, документов ЕС и сообщений в СМИ были очерчены три интерпретации деколонизации в политике ЕС в отношении России, а также определены их ключевые слова (см. табл.). На втором этапе количество документов было расширено путем поиска по этим ключевым словам (всего было использовано около 100 текстов и видеоматериалов). Поиск производился вначале на официальном портале ЕС (europa.eu), а затем с использованием поисковой системы Google по другим ресурсам (прежде всего сообщениям СМИ). Кроме того, учитывались назначения на руководящие посты в ЕС, потенциально способствующие продвижению интерпретаций деколонизации в политику ЕС в отношении России. Такой отбор данных и их обработка соответствуют КМП [7, p. 44].

С теоретической точки зрения новизна исследования состоит в демонстрации того, как та или иная идея интерпретируется и преломляется в процессе выработки политики, как нормативные факторы и техническая реализуемость способствуют этому. С практической точки зрения будет показано, как ЕС пытается закрыть концептуальный вакуум в своей политике в отношении России.

Вначале статья суммирует КМП, определит ее элементы в применении к ЕС и его политике в отношении России. Далее описаны три трактовки деколонизации в политике ЕС по отношению к России (деколонизация стран Балтии / новых членов³ в формулировании политики ЕС; деколонизация постсоветского пространства / Украины; деколонизация России). В заключении проведено краткое сравнение трех интерпретаций, отмечены их последствия для восстановления диалога с Москвой, а также выделены направления возможных будущих исследований.

Концепция множественных потоков: история и основные элементы

Предшественник КМП — теория «мусорного ведра». Ее авторы М. Коуэн, Дж. Марч и Й. Олсен заключили, что любая организация «функционирует на основе широкого круга непоследовательных и плохо определенных предпочтений», выбирая варианты «через действия, а не действуя на основе предпочтений» [8, p. 1]. Для визуализации ученые воспользовались метафорой мусорного ведра, где смешиваются разные «отходы»: проблемы и решения, которые политики произвольно сочетают. Участники политического процесса при этом видятся и как рациональные акторы, и как движимые эмоциями, и как социализированные в какие-то парадигмы [9]. По сути, теория «мусорного ведра» пыталась объяснить, «почему и как» принимается то или иное решение [10, p. 323].

Дж. Киндон усовершенствовал теорию «мусорного ведра» в КМП. Он прояс­нил связь между идеями и их реализацией, показав, почему и когда «время ка­кой-то идеи приходит» [11, p. 1]. КМП выделяет пять элементов в процессе принятия решений.

Поток проблем, то есть то, что надо решить, помогают определить индикато­ры (например, дефицит госбюджета), фокусирующие события, ранее принятые решения. Проблемы содержат также «перцептивный и интерпретирующий ком­поненты» [11, p. 110], то есть предполагают трактовку со стороны лиц, принима­ющих решения.

Поток политики формируется национальной культурой, группами давления, сменой избираемых политиков и административного персонала. В случае ЕС Н. Захариадис предлагает рассматривать Совет Евросоюза, Европарламент и «ев­ропейские настроения», то есть предпочтения граждан [12, p. 518]. К этому, на наш взгляд, надо добавить анализ действий Европейского совета и Европейской комиссии как других ключевых институтов Союза.

Поток политических решений состоит из «“супа” идей, которые соревнуются за то, чтобы быть принятыми» [13, p. 72]. Идеей может быть как конкретное поли­тическое решение, так и парадигмы, ценностные обоснования каких-то действий [14, p. 260]. Жизнеспособность идей зависит от их «нормативной приемлемости», «технической реализуемости», а также от силы политической сети, лоббирую­щей соответствующее решение [13, p. 72].

Политические антрепренеры — это акторы, соединяющие потоки проблем, политики и политических решений [13, p. 74]. Их силу определяет доступ к ли­цам, принимающим решения, ресурсы (финансовые, идейные, информационные, временные и т. п.), а также используемые стратегии (в том числе лингвистиче­ские, эмоциональные, нормативные).

Киндон также рассматривал политические окна как возможность соединить проблемы и решения, однако они остались вне фокуса данной статьи. Конкретизируем теперь четыре компонента КМП для российской политики Евросоюза.

Концепция множественных потоков: ЕС, Россия и деколонизация

Поток проблем. Специальная военная операция (СВО) вызвала резкую кри­тику ЕС. Европейский совет квалифицировал действия Москвы как угрозу «ев­ропейской и глобальной безопасности и стабильности»⁴, инициировал поддержку Украины и ввел масштабные ограничительные меры в отношении России. Все это нивелировало ранее существовавшие концепции отношений [15]. Таким образом, в общем виде поток проблем состоит в идейном вакууме в ЕС относительно того, как взаимо­действовать с Россией в долгосрочной перспективе, а СВО — это фокусиру­ющее событие, обозначившее проблему. Последняя, однако, по-разному конкрети­зируется в действиях ЕС, как будет показано ниже.

Поток политики. Институты Евросоюза отреагировали на СВО одинаково. Страны — члены ЕС (и, следовательно, Европейский совет, Совет ЕС) поддержали жесткую ограничительную линию в отношении России⁵. Ранее существовавшая градация стран ЕС по степени их дружелюбности в отношении Москвы исчезла. Несмотря на периодическую критику Венгрии или Словакии, ограничительные меры ЕС регулярно продляются, их число расширяется, а Украина получает все новую помощь (большинство этих решений требует единогласия стран ЕС). Европейский парламент, известный своей жесткой нормативностью, занял максимально критическую позицию⁶, единство которой не пошатнули выборы 2024 г. Европейская комиссия последовательно придерживается антироссийской линии и дискурсивно⁷, и на практике. Таким образом, жесткая линия в отношении России — предмет межинституционального консенсуса в ЕС. Резко ухудшилось и мнение граждан о России⁸.

Поток политических решений. Осмысление деколонизации и соответствующие исследования прошли долгий путь [4], [5], в итоге они укоренились в Европе преиму­щественно в постмодернистском ракурсе [16]. И в теории, и в практике важную роль играет переосмысление колониального наследия (в том числе в Евросоюзе [17]). В западных университетах деколонизация как изменение «способа мышле­ния о мире» [18, p. 2] стала важным компонентом обучения [19], формируя культу­ру политически корректного. Таким образом, деколонизация превратилась в часть нормативной традиции ЕС.

Эти обстоятельства обусловливают нормативную приемлемость идей деколонизации для Евросоюза в его внешней деятельности. В статье деколонизация понимается именно в данном русле, то есть как пересмотр конвенциональных взглядов в пользу ранее маргинальных (политических, географических) представлений, что влечет ревизию иерархии между акторами, ранее определявшими норму, и остальными игроками, а также возвращение последним субъектности.

Параллельно деколониальные идеи укреплялись в исследованиях российской литературы и истории [20], [21], [22]. СВО стимулировала это: деколонизация в западных исследованиях не только предоставила «этическую поворотную точку для международных отношений, [но и] позволила проблематизировать геополитическое мышление, анализировать соперничающие интересы и [гарантировать] предполагаемую отстраненность ученых» [21, р. 3].

В то же время техническая реализуемость этих идей зависит от того, как интегрировать новации в деятельность ЕС. На данный момент предложены три разные, хотя и связанные интерпретации, различающиеся по (потенциальным) следствиям в политической практике Союза.

Выделяются несколько категорий политических антрепренеров, продвигающих деколонизацию как основу новой политики ЕС в отношении России. Первая включает представителей академического сообщества, конкретизирующих для региона идеи деколонизации. Вторая состоит из аналитиков; они помогают проработать технически те или иные идеи, сделать их понятными для практической деятельности ЕС. К третьей категории относятся национальные и наднациональные лидеры; они вводят идеи в политический процесс ЕС, способствуют их реализации на практике. Наконец, последняя категория антрепренеров — средства массовой информации (СМИ), популяризирующие те или иные концепты. Эти антрепренеры конкретезированы ниже для каждой из интерпретаций деколонизации.

Рассмотрим теперь подробнее три интерпретации, оформившиеся на данном этапе. Мы сфокусируемся на том, как формулируются проблемы деколонизации политики ЕС в отношении России, какова предполагаемая (практическая) роль Евросоюза, а также кто выступает политическими антрепренерами, в том числе от стран Балтии и Польши (см. также табл.).

Три интерпретации деколонизации в Евросоюзе

Деколонизация «новых» стран — членов ЕС

В первой интерпретации деколонизации проблема российской политики ЕС заключается в том, что долгое время критические, подозрительные в отношении России взгляды, транслируемые большинством представителей Польши и стран Балтии, не воспринимались в Брюсселе всерьез, квалифицировались как результат их исторической травмы [23]. Это даже окрестили «уникальной версией ориентализма», суть которой в восприятии представителей Польши и стран Балтии как «простаков», «расистов, примитивных, хотя и заслуживающих уважения» [24]. В результате, согласно этой интерпретации деколонизации, экспертное знание о постсоветской Евразии (в том числе о России) оставалось в ЕС ограниченным идеями стран Западной Европы [25]. Соответственно, деколонизация в этой трактовке состоит в эмансипации стран Балтии и Польши (и шире — всех новых членов ЕС) внутри объединения.

Чаще всего эта интерпретация связана с такими тропами, как «прислушивать­ся», «единство» (в позиции ЕС), различия между принимающими и воспринимаю­щие решения (policy-makers vs policy-takers). Важную роль также сыграла катего­рия «западнобъяснение» (westsplaining⁹), она обозначила представителей Запада, критикующих страны Центральной Европы за их недоверие к диалогу с Россией. Подлинная популярность к этой категории пришла в 2023 г., когда ее определили как «методологическую ошибку применения абстрактных теорий к уникальным историческим и политическим контекстам» [26, p. 619]. Эта категория подчерки­вает, что парадигмы, которые ЕС ранее применял к России, неполны, так как они игнорируют знание России, которым обладают страны Балтии и другие государ­ства Центральной Европы в силу их исторических отношений с Россией (а также СССР).

В данной интерпретации выделяются три группы антрепренеров. Фундаментальные исследователи (преимущественно из Балтийского региона) разрабатывают тему периферийности стран Балтии [23; 25], категорию заподнобъяснения [26], тему заместительной идентификации стран Балтии с Украиной [27]. Активно поддерживали такую интерпретацию действующие балтийские и польские политики¹⁰. Наконец, важную роль играли СМИ, акцентировавшие эмансипацию стран Центральной Европы внутри ЕС¹¹.

С точки зрения практической политики такая интерпретация предполагает большее равенство стран-членов в Европейском совете и Совете ЕС; де-юре это уже часть права ЕС и требуется лишь лучшая ее имплементация, что сделало корректировки в данной области нормативно приемлемыми и технически реализуемыми. Неспособность ЕС спрогнозировать начало СВО, потрясение Брюсселя от этого конфликта придало дополнительный «моральный» вес аргументам в пользу повышения роли новых (традиционно подозрительных в отношении России) стран ЕС в процессе принятия общих решений. После 24 февраля 2022 г. балтийские политики постоянно подчеркивали, что они предупреждали об опасности со стороны России, а западноевропейские политики соглашались, что они ошибочно не принимали во внимание взгляды стран Балтии, основанные на «их историческом опыте»¹².

Эта интерпретация привела к нескольким результатам. Первый — признание недооцененности вклада стран Балтии и шире — Центральной Европы в российскую политику ЕС со стороны и Еврокомиссии, и стран-членов¹³. Далее страны Балтии и Польша регулярно инициировали новые пакеты санкций¹⁴, выступали с оборонными инициативами¹⁵. Многие из этих идей со временем находили свое воплощение в мерах ЕС. А. А. Дынкин метко охарактеризовал это как «эстонизацию» Евросоюза [28].

Второй результат этой интерпретации в практике — это повышение влияния представителей стран Балтии в институтах ЕС. Наиболее ярким примером стало назначение эстонки К. Каллас на пост верховного представителя по иностранным делам и политике безопасности в 2024 г. В ходе слушаний в Европейском парламенте К. Каллас подчеркнула, что ее родная страна «долго предупреждала других о том, что имперская мечта России не умерла»¹⁶. Примечательно и назначение бывшего премьера Литвы, депутата Европарламента А. Кубилюса на пост комиссара по обороне и космосу.

Таким образом, проблема в данной интерпретации деколонизации определяется как недостаточный учет в российской политике ЕС знаний новых стран-членов, необходимость их деколонизации при выработке шагов Союза. Все институты ЕС оказались открытыми для этой интерпретации, чему способствовала и активность балтийских антрепренеров, и нормативная приемлемость нового видения, и техническая реализуемость изменений. Результатом стала «эстонизация» политики ЕС, а также увеличение влияния представителей новых стран-членов в институтах, вырабатывающих политику ЕС в отношении России.

Деколонизация политики в отношении постсоветской Евразии

Для второй интерпретации деколонизации ключевая проблема — преодоление так называемой интеримпериальности [29] постсоветской Евразией. С одной стороны, под этим подразумевается историческое и культурное влияние России; здесь деколонизация — это проект строительства национальных государств в постсоветской Евразии. С другой стороны, интеримпериальность — это борьба с западным видением, в котором регион постсоветской Евразии предстает как «частично модернизированная, но не вполне оцивилизованная периферия Европы» [29, p. 175]. Следовательно, здесь речь идет о возвращении субъектности [25] странам постсоветской Евразии, а также о выборе рядом стран региона присоединения к Западу / ЕС в качестве равных партнеров [25; 29]. Квинтэссенцией этой интерпретации деколонизации в российской политике Евросоюза стала Украина.

В этом контексте лидеры ЕС активизировали использование тропов «империя» и «неоколониализм» применительно к политике России [30]. Важной научной категорией в этой интерпретации становится «эпистемный империализм», то есть стремление применять к региону категории, которые сформулировали более крупные игроки [31]. В политической аналитике важную роль играла категория «западнобъяснение», которая расшифровывалась уже конкретнее, например, как критика российского обоснования СВО (как обеспечения безопасности Москвы) и его восприятия частью политиков Западной Европы [32].

Данная интерпретация деколонизации также имела широкий круг антрепренеров. Прежде всего выделяются представители фундаментальной науки, как западные, так и постсоветские. Первый импульс дали зарубежные исследования российской литературы [20], [33]. Другой точкой отсчета стал вывод о возможности использования постколониальных инструментов анализа в постсоветских (исторических) исследованиях [34], [35], [36]. Научные работы, подкрепляющие данную трактовку, а также операционализирующая их аналитика нарастали в геометрической прогрессии с 2022 г. [22], [29]. Эти разработки подкреплялись требованиями деколонизировать и сам процесс исследования постсоветского пространства [37].

Некоторые политики, в свою очередь, предлагали квалифицировать СВО как колониальную войну и одновременно позиционировали Украину как ведущую борьбу за ценности Евросоюза. Это отчетливо отражалось в риторике, например, главы Еврокомиссии У. фон дер Ляйен¹⁷, верховного представителя по иностранным делам и политике безопасности Ж. Борреля [30, p. 11, 41], а также представителей стран Балтии и Польши [27]. Глава Еврокомиссии даже провозгласила Киев «бьющимся сердцем современных европейских ценностей»¹⁸. Наконец, «колониальная» интерпретация СВО стала нормой в средствах массовой информации [21], [29].

В практической деятельности ЕС данная интерпретация предполагала как минимум три направления действий. Первое — долгосрочное — формальное решение принять Украину в состав ЕС. Она получила статус кандидата. Начались также дискуссии об упрощении требований политики расширения, прежде всего для Киева (см., напр., [38], [39]), что представляет радикальную новацию для ЕС. В отношении других стран постсоветской Евразии практика ЕС варьируется: от признания за ними статуса кандидата (Молдова, Грузия) до обещания углубить отношения со странами Центральной Азии. Второе направление действий ЕС — усиление санкционного давления на Москву. Третье — военная и финансовая помощь Украине.

Данная интерпретация деколонизации становится дополнительной легитимацией уже принятых в ЕС решений. Это обусловливает нормативную приемлемость и частичную техническую реализуемость этой трактовки. Расширение, однако, остается спорным¹⁹. Статус кандидата не означает автоматического вступления; процесс подготовки может идти годами, как показывает пример Турции. Кроме того, по сути, ЕС подменяет российскую политику поддержкой Украины. Более того, поддержка другими странами постсоветской Евразии санкций ЕС против России становится важным фактором их диалога с Брюсселем. В итоге в постсоветской Евразии иерархия стран не исчезает, а обновляется, но в центр теперь уже ставится текущая поддержка Киева (а не отношения Брюсселя с Москвой).

Таким образом, во второй интерпретации деколонизации проблема определяется как интеримпериальность. В результате деколонизация — это и ослабление зависимости стран региона от России, и пересмотр взглядов самого ЕС на регион. Институты Евросоюза были открыты для этой интерпретации, а академические антрепренеры предоставили основу для последующей упрощенной стигматизации России в выступлениях политиков (особенно балтийских) и дальнейшей мультипликации этих тезисов в СМИ. Дискурс об имперскости России создавал нормативную легитимацию для уже принятых решений ЕС (санкций, поддержки Украины), но реализуемость расширения ЕС пока спорна. Наконец, действия ЕС сформировали новую иерархию акторов в постсоветской Евразии, где Киев заменил Москву.

Деколонизация России

Третья интерпретация деколонизации проблему видит в политике России на ее собственной территории. Согласно этой точке зрения для повышения безопасности в Европе России необходимо пройти через деколонизацию своего внутреннего пространства, то есть должны быть пересмотрены отношения между центром и регионами, особенно национальными. В этой интерпретации можно выделить две трактовки. Мягкая указывает на необходимость повышения субъектности народов и регионов России путем «рефедерализации». Жесткая видит целью распад России на более мелкие государства. Следовательно, ключевые тропы в документах ЕС для этой интерпретации помимо «деколонизации» — это «рефедерализация», «меньшинства», «(коренные) народы», «дискриминация». Для Евросоюза это наиболее маргинальная трактовка, хотя исторически западные страны уже ее использовали против России [4], [40].

Спектр антрепренеров, продвигающих данную интерпретацию, широк. Академической основой выступают исследования истории России как процесса постепенной колонизации территорий [22], [41]. Требования деколонизации России также в ряде случаев составляют продолжение второй интерпретации, то есть деколонизации постсоветской Евразии [29], [42]. Продвижение третьей интерпретации стало миссией нескольких мозговых центров. Так, Европейский центр инициативы по устойчивости²⁰ регулярно сравнивает освоение Сибири с опытом западного колониализма. В Литве был создал Институт исследования регионов России. В то же время идея деколонизации России остается маргинальной среди аналитиков и даже классифицируется западными экспертами как «дикие фантазии» [43].

Тем не менее идеи распространены среди ряда балтийских политиков ЕС. Радикальный вариант этой интерпретации продвигала, например, бывший депутат Европарламента от Польши А. Фотыга, много сделавшая для привлечения к этой идее внимания и своих коллег — евродепутатов²¹, и СМИ²². Намекала на этот вариант тогда еще премьер-министр К. Каллас²³. За мягкий вариант рефедерализации ратовал на тот момент депутат Европарламента А. Кубилиус²⁴. Важную роль в продвижении этой интерпретации играют украинские политики и общественные деятели, а также некоторые эмигранты, позиционирующие себя как представителей отдельных народов и регионов России²⁵ [40]. СМИ отслеживали соответствующие дебаты, обеспечивая резонанс наиболее сенсационным заявлениям, но также предоставляя арену для дебатов между сторонниками и противниками деколонизации России²⁶.

В практических действиях ЕС данная интерпретация пока не отразилась. Как правило, официальные документы ограничиваются выражением озабоченности притеснением в России «активистов, представляющих этнические и культурные меньшинства»²⁷. Ж. Боррель особо подчеркивал, что «никто не оспаривает границы» России [30, p. 41]. Однако в резолюции 2024 г. Европарламент обозначил как желаемые изменения «в Российской Федерации, особенно в части деимпериализации, деколонизации и рефедерализации»²⁸. При этом парламентские документы во всем мире нередко тестируют идеи, легитимируют маргинальные парадигмы, которые потом получают распространение в политической практике. Деколонизация новых стран-членов в процессе принятия решений в ЕС и карьерный рост отдельных их представителей также способствуют распространению третьей интерпретации деколонизации в ЕС.

С ценностной точки зрения данная интерпретация приемлема для ЕС как соответствующая концепции нормативной силы [44]. Во-первых, деколонизация позиционируется академическими экспертами как универсальный процесс, через который должны пройти все «старые» державы. Во-вторых, опыт стран ЕС по деколонизации и переосмыслению своей истории подается как удачный. В-третьих, требование внутренних реформ на территории визави типично для Брюсселя. В то же время данная интерпретация затрагивает внутреннюю политику России, то есть находится вне сферы влияния ЕС. Более того, само обсуждение этой интерпретации провоцирует резко отрицательную реакцию Москвы как деструктивное вмешательство в ее внутренние дела²⁹. Это создает негативный фон для восстановления любого диалога сторон.

Таким образом, согласно третьей интерпретации, проблему для политики ЕС представляет исторически сложившееся государственное устройство России. По сути, идея состоит в смене или трансформации визави ЕС на стороне России. Сеть антрепренеров здесь включает академических исследователей, аналитиков, а также балтийских политиков; влияние оказывают также украинские общественные деятели и ряд россиян-эмигрантов. Ни один из институтов ЕС не развивает открыто эту интерпретацию, но некоторые балтийские политики выступали с соответствующими идеями, эта трактовка даже отразилась в документах Европарламента. Хотя нормативно такая интерпретация может быть привлекательна для ЕС, технически она не реализуема. Однако способна серьезно затруднить любое восстановление контактов Москвы и Брюсселя.

Заключение

С помощью КМП мы продемонстрировали, как идея переформулируется, чтобы стать новой концептуальной основой политики, в данном случае — действий Евросоюза в отношении России. Важные условия в нашем кейсе — наличие политического вакуума в ЕС относительно парадигмы долгосрочных связей с Россией, а также популярность концепции деколонизации, ее ценностная приемлемость для Брюсселя. При этом в фокусе статьи было то, как общая идея деколонизации получает свои интерпретации при соединении потоков проблем, политики и политических решений, а также важность балтийских антрепренеров (cм. табл.).

Было продемонстрировано, что три интерпретации отличаются по тому, как они определяют проблему российской политики ЕС. В первом случае главный вопрос — кто участвует в ее выработке; субъектность возвращается ряду стран ЕС (прежде всего государствам Балтии и Польше). Во второй интерпретации основная проблема — преодоление интеримпериальности стран постсоветской Евразии, возвращение им субъектности. Наконец, третья интерпретация направлена прямо на Москву, в центре этой трактовки — возвращение субъектности народам и регионам России и в конечном счете трансформация визави ЕС.

Хотя в этих интерпретациях представлены все категории антрепренеров, они качественно отличаются друг от друга. В первой налицо не только теоретическая проработка учеными (особенно Балтии), но и вовлеченность политиков Балтии высокого уровня. Они обладают необходимыми информационными и управленческими ресурсами, а также легитимностью, проистекающей из их кажущейся «правоты» относительно истинной природы России. Во второй интерпретации преобладает академическая проработка, а также «моральное» давление украинских политиков, их поддержка наднациональными лидерами ЕС и балтийская солидарность с Киевом. Наконец, третья интерпретация (пока) фрагментарна и маргинальна, но бралась на вооружение как рядом мозговых центров, так и отдельными балтийскими политиками. Таким образом, во всех интерпретациях явно выражена роль балтийских антрепренеров.

Во всех трех интерпретациях обеспечена ценностная приемлемость для ЕС. Она достигается за счет принципов деятельности ЕС в первом случае, исторических, литературных исследований и давления Украины во втором и, наконец, за счет осмысления практики нормативной силы Европы в третьей интерпретации. В то же время по технической реализуемости три интерпретации качественно отличаются. Первая интерпретация максимально успешна и представляется долгосрочной; она связана с имплементацией правил ЕС на практике, с его внутренней деятельностью. Вторая — также результативна, так как это результат внешней деятельности ЕС. Однако время покажет, увенчается ли успехом дальнейшее расширение Евросоюза за счет постсоветских стран и сохранится ли «украинская» иерархия на постсоветском пространстве. Наконец, третья интерпретация (пока) наиболее сомнительна, поскольку ее реализация находится вне влияния ЕС. В то же время она проникла в документы Европарламента и имеет шансы на дальнейшее распространение с назначением балтийских политиков (прежде всего К. Каллас и А. Кубилиуса) на высокие наднациональные должности.

Три интерпретации поддерживают друг друга. Субъектность стран Балтии и Польши в ЕС содействует деколониальной концептуализации процессов на постсоветском пространстве. Устойчивость «деколонизации» Украины / постсоветской Евразии дискурсивно связывается с изменениями взаимоотношений народов в России³⁰.

Концепция внешней политики России 2023 г. предполагает восстановление связей с партнерами в Европе. Однако деколонизация как концептуальная основа политики ЕС в отношении России вряд ли этому благоприятствует. Первая интерпретация деколонизации означает весьма однобокие, жесткие действия Евросоюза в отношении Москвы. Вторая в нынешнем прочтении влечет военную эскалацию, санкции и спорную новую иерархию акторов на постсоветском пространстве. Наконец, третья интерпретация представляет вмешательство во внутренние дела России. Следовательно, во всех нынешних интерпретациях деколонизация не будет способствовать восстановлению прагматичного диалога Москвы и Брюсселя.

Наконец, КМП показывает направления возможных дальнейших исследований. Во-первых, более подробной проработки заслуживают антрепренеры, продвигающие интерпретации деколонизации, а также их стратегии, ресурсы и сети. Во-вторых, интересным представляется анализ того, как в ЕС открываются политические окна для объединения трех потоков. В-третьих, вторая интерпретация деколонизации требует большей детализации; сегодня ее фокус — это Украина, но остается неясным, насколько этот опыт ЕС можно экстраполировать на другие страны постсоветской Евразии. Наконец, заслуживает внимания устойчивость и легитимность «украинской» иерархии, которую ЕС выстраивает на постсоветском пространстве.