«Почему восточные немцы любят русских»: причины большей симпатии к России в новых федеральных землях ФРГ

Введение

Объединение Германии состоялось более 30 лет назад, однако новые федеральные земли (НФЗ), территория бывшей ГДР, все еще отличаются от старых. На востоке страны по-прежнему ниже средние зарплаты и пенсии, а также производительность труда. Ряд немецких исследователей и политиков были обеспокоены вопросом о сохранении различий в политической культуре и недостаточной укоренненности демократических ценностей на этой территории [1, p. 258]. Подобные беспокойства вспыхнули с новой силой с ростом популярности в НФЗ правопопулистской «Альтернативы для Германии» [2].

Общественные деятели с некоторыми опасениями отмечают еще одну отличительную черту восточных немцев. Граждане бывшей ГДР иначе оценивают внешнюю политику Германии, в том числе ее отношения с другими странами. Причем различия в оценках отсылают нас к расколу времен холодной войны. Осси (немецкое неформальное обозначение граждан бывшей ГДР, в то время как весси— обозначение западных немцев) критичнее относятся к политике США и блока НАТО. Например, в 1999 г. только 36 % респондентов на востоке Германии и 94 % на западе одобрили действия Североатлантического альянса в Косовской войне 1999 г. [3, с. 95—96]. Согласно опросам 2021 г., 60 % восточных немцев и только 32 % западных считали, что Германия должна стать более независимой от Вашингтона1.

Одновременно восточные немцы высказывали большие симпатии к России. Согласно опросам Körber-Stiftung 2019 г., 43 % населения в старых федеральных землях полагали, что для страны важнее тесные отношения с США, и только 21 % поддерживали сотрудничество с Россией. В новых землях, напротив, лишь 23 % опрошенных соглашались со значимостью трансатлантических связей, а для 38 % приоритетом было германо-российское взаимодействие2.

Даже после начала в 2022 г. конфликта на Украине, резкого ухудшения отношений Москвы и Берлина и снижения доверия немцев к РФ, население восточных земель по-прежнему проявляло больше понимания по отношению к России, а также в меньшей степени поддерживало политику санкций и военную помощь Украине, чем жители запада страны3. В частности, 47 % западных немцев и 70 % восточных выступили против поставок Киеву ракет «Таурус»4. В 2024 г. в старых федеральных землях 33 % респондентов называли военную помощь Украине чрезмерной, а 22 % полагали, что она недостаточна. В новых федеральных землях 47 % опрошенных сочли военные поставки чрезмерными, а 15 % недостаточными. Охарактеризовали антироссийские санкции как недостаточные 45 % западных немцев и 34 % восточных, в то время как 17 % респондентов из старых земель и 27 % из новых сочли их чрезмерными5.

Различия методик опросов не позволяют проанализировать то, как начиная с 1990 г. менялось восприятие восточными немцами Москвы. Однако мы можем заключить, что для всех них характерна одна закономерность — восточные немцы проявляли большее понимание и меньший страх перед Россией6.

Особенностям политической культуры восточных немцев посвящено большое количество глубоких научных исследований [5, p. 383; 6, p. 281; 7]. При этом тексты (в основном публицистические), анализирующие особое отношение осси к внешней политике и особенно к России, представляются менее беспристрастными. Во-первых, симпатия восточных немцев к Москве рассматривается как аномалия, черта, требующая тщательного изучения. Даже до конфликта на Украине было трудно представить статьи с названиями «Почему западные немцы относятся к России хуже, чем восточные» или «Почему западные немцы так любят американцев»7. Восприятие населения старых земель воспринимается как норма, все, что от нее отклоняется, — как аномалия. Во-вторых, статьи и исследования не рассматривают симпатии восточных немцев к России как положительное явление или как особенность, которую можно использовать для улучшения российско-немецких отношений. Подобное восприятие началось до резкого осложнения взаимоотношений с Россией и боевых действий на Украине. В-третьих, восточные немцы в текстах выступают объектом — исследования и политического образования8. В-четвертых, даже в научных работах происходит смешение симпатий восточных немцев к России, российской политической системе, российской политической элите [4].

В данной статье сделана попытка без каких-либо моральных оценок выявить предпосылки большей симпатии восточных немцев к России, для чего предлагается проверить несколько гипотез. Во-первых, можно ли объяснить более положительное отношение к Москве особой политической культурой осси или тесными экономическими связями РФ и НФЗ. Во-вторых, высказывается предположение, что существенные предпосылки для восприятия России могли быть сформированы в период взаимодействия ГДР и СССР, в связи с чем мы обращаемся к истории советско-германского примирения. В-третьих, чтобы понять, почему отношение восточных немцев к Москве отличается от восприятия РФ в ряде других стран Восточного блока, также рассматриваем особенности политики памяти в объединенной Германии. При этом опираемся на концепцию А. Ассманн и ее понимание коллективной памяти [8], а также на подход М. Хальбвакса, согласно которому личная память формируется в контексте коллективной [9]. Источниковой базой исследования служат взятые нами интервью, периодическая печать (восточногерманская газета «Neues Deutschland»), архивные документы, статистические данные и материалы опросов. Понимая ограниченность качественных подходов, полагаем, что в следующих исследованиях выводы данной статьи должны быть проверены социологическими методами.

«С изменением экономической основы более или менее
быстро происходит переворот во всей громадной надстройке»

Согласно первой гипотезе бо́льшая симпатия к России на востоке ФРГ связана с тесными экономическими связами между РФ и НФЗ. Для ее проверки используются данные двусторонней торговли до 2022 г., когда произошел резкий спад экономического взаимодействия.

Объем торговли частично подтверждает данное предположение. В период 2020—2021 гг. Россия была главным экспортером для двух восточных земель — Бранденбурга (на первом месте в 2021 и 2020 гг.) и Саксонии-Анхальт (на первом месте в 2021 г. и на втором в 2020 г.)9.

В 2021 г. российские поставки в Саксонию-Анхальт (2,9 млрд евро) составляли 15 % от всего импорта в федеральную землю и значительно превосходили поставки других торговых партнеров10, одновременно экспорт из Саксонии-Анхальт в Россию не был высок — 314 млн евро11. Основным продуктом российского импорта были углеводороды — нефть и газ. Через Саксонию-Анхальт проходит нефтепровод «Дружба», там же находится НПЗ в Лойне, обеспечивающий заправочные станции, домашние хозяйства и химическую индустрию в самой земле, а также в Тюрингии и Саксонии12.

В Бранденбурге в 2021 г. российские поставки (3,93 млрд евро) составили 19,2 %13. В землю также поступала российская нефть по нефтепроводу «Дружба», часть которой перерабатывалась на НФЗ в Шведте. Завод напрямую обеспечивал 1200 рабочих мест, а всего нефтеперерабатывающая промышленность на востоке страны создавала работу для 54 500 чел. и 160 предпринимателей в сфере химико-фармацевтической промышленности14.

Для остальных восточных земель Россия была важным, хотя и не основным торговым партнером. По данным 2020 г., РФ занимает 13-е место в списке импортеров и 12-е — экспортеров товаров из Мекленбурга-Передней Померании15. Именно в этой земле находится г. Грайфсвальд, который является конечной точкой газопроводов «Северный поток-1» и «Северный поток-2». В этой же земле располагается начальные точка магистральных газопроводов EUGAL и NEL, по которым газ до­ставлялся до границы с Чехией и на северо-запад ФРГ. В Тюрингии Россия в 2021 г. находилась на 15-м месте стран-экспортеров и на 30-м месте стран-импортеров16. В Саксонии в 2020 г. Россия находилась на 20-м месте в списке экспортеров и на 29-м в списке импортеров17.

Таким образом, экономическое сотрудничество может оказать влияние на восприятие России, но это не определяющий фактор. Мы не видим связи между восприятием РФ в Саксонии и Тюрингии и относительно невысоком местом страны в торговом балансе земель. В то же время США в 2021 г. занимали в Саксонии 4-е место в списке импортеров и 2-е в списке экспортеров18. Однако, несмотря на это, как было отмечено выше, отношения с Россией для восточных немцев кажутся более важными, чем трансатлантические связи.

Стена в головах: особенности политической культуры

В немецком общественном пространстве также высказывается предположение о том, что бо́льшие симпатии к России в новых федеральных землях связаны с особой политической культурой, общим опытом кризисов 1990-х гг., разочарованием в прозападных иллюзиях и ощущением себя гражданами второго сорта. Так, представитель парламентской группы Социал-демократической партии Германии (СДПГ) по культурной политике и бывший восточногерманский оппозиционер Ф. Рихтер писал: «Фатальная уверенность многих заключалась в том, что они принадлежат к жертвам, для которых вопросом чести является дать отпор»19. В таком случае поддержка Москвы видится проявлением борьбы за особую восточногерманскую идентичность. В данной статье представляется необходимым разделить предположения о том, что симпатии к РФ объясняются политической культурой, чему посвящен этот раздел, и представление о том, что корни этого явления нужно искать в прошлом ГДР.

Важным отличием восточногерманской политической культуры считается меньшая поддержка демократии. В связи с этим возникает предположение, что косвенно эта черта восточных немцев влияет на симпатию к России (которая в немецком дискурсе считается страной недемократической) и российским политическим элитам20.

Представляется, что особенности политической культуры восточных немцев не могут быть основной причиной. Во-первых, данные опросов действительно свидетельствуют о том, что для жителей новых федеральных земель характерна меньшая поддержка демократии, но гораздо сильнее выражено недовольство осси тем, как демократия реализуется в ФРГ (по данным 2020 г., 59 % респондентов на западе и только 39 % на востоке удовлетворены немецкой политической системой)21. Во-вторых, отношение к стране представляется более важным, чем восприятие ее политического режима. Так, после выборов в США 2016 г., когда немецкая пресса активно критиковала Д. Трампа за антидемократизм, консерватизм и т. п., американский союзник все равно пользовался большей поддержкой на западе, а не на востоке Германии22.

При этом было бы неверным полностью отрицать влияние политической культуры. Для новых федеральных земель характерен также меньший уровень доверия СМИ. Соответственно, меньшая поддержка демократии, а также меньшее доверие к собственным средствам массовой информации могут привести к тому, что восточные немцы менее чувствительны к критике российской власти и российской политической системы, характерной для немецких медиа. Однако, как показывает пример с Д. Трампом, нечувствительности к критике со стороны СМИ недостаточно для симпатии к стране или ее лидеру.

«Учиться у Советского Союза — значит учиться побеждать»

Важной частью идеологии новообразованной Германской Демократической Республики стала советско-германская дружба. Социалистическая единая партия Германии (СЕПГ) 5 мая 1949 г. приняла резолюцию, обязывающую членов партии активно поддерживать дружбу с СССР [10, S. 77]. Дружба с Советским Союзом, а также с другими социалистическими странами была закреплена в конституциях ГДР 1968 и 1974 гг.23.

Руководство СЕПГ всячески подчеркивало нерушимость советско-германских связей. Это было обусловлено тем, что поддержка СССР была гарантией существования молодой ГДР и ее социалистической системы. Но еще одним важным фактором было происхождение элиты нового государства, значительная часть которой имела сильные эмоциональные связи с Советским Союзом. Наиболее значимые фигуры страны в годы войны участвовали в организации антифашистского «Национального комитета “Свободная Германия”» на территории СССР (Вильгельм Пик, Вальтер Ульбрихт) или находились в заключении в Третьем Рейхе (Эрих Хонеккер, Хорст Зиндерман). Другие после бегства из нацистской Германии учились в СССР (Эрих Мильке). Глава восточногерманской разведки Маркус Вольф провел в Советском Союзе детство и юность и среди старых друзей называл себя Мишей [11]. Интересен пример Вилли Штофа и Ханса Модрова, попавших в советский плен, но после обучения в антифашистской школе ставших искренними коммунистами24 [12, S. 36—45]. Количественные данные о членах в ЦК СЕПГ дают схожую картину. В 1954 г. большую часть состава Центрального комитета составляли «старые коммунисты», 20 % членов ЦК и 6 % кандидатов в 1939—1945 гг. были в эмиграции в СССР, в том числе работали в комитете «Свободная Германия» [13, S. 175]. Связи с СССР подкреплялись образованием — 24 % членов и 9 % кандидатов проходили обучение в Советском Союзе до 1945 г. и 6,6 % членов и 11 % кандидатов — после [13, S. 176].

Проводниками советской культуры и советско-германской дружбы должны были стать общественные объединения. В 1946 г. по решению Совета министров СССР в Берлине был открыт Дом культуры Советского Союза, в котором действовала библиотека, проводились выставки, лекции, был открыт собственный театр25. Для того чтобы снизить антисоветские настроения немецкого населения, в 1947 г. появились региональные и центральное общества по изучению советской культуры. Через два года было решено переименовать малочисленные объединения в «Общество германо-советской дружбы» (ОГСД) и превратить его в массовую организацию. ОГСД организовывало публичные лекции и дискуссии на политико-идеологические темы, литературные вечера, концерты, кинопоказы, выступления ансамблей, в его ведение перешли дома культуры, ранее принадлежащие Советской военной администрации в Германии26. Численность новой организации постоянно росла. К середине 1980-х гг. количество членов превышало 6 млн, но обратной стороной увеличения числа вступивших становился формальный характер членства. Большая доля участников не была задействована в мероприятиях ОГСД и не платила членские взносы.

Близость с Советским Союзом подкреплялась распространением русского языка, который с 1951 г. стал первым иностранным языком для изучения в школах. Также активно распространялась советская культура: организацией «Дней дружбы и культуры СССР в ГДР», гастролями танцевальных и певческих ансамблей, кинопоказами27.

За 40 лет отношение граждан ГДР к СССР менялось. В первые годы после войны у восточных немцев были сильны антисоветские настроения. Люди критиковали советских солдат и политическую систему, культ Сталина, «Общество германо-советской дружбы». Так, одним из упреков в адрес пропагандистской деятельности Общества был следующий: «Почему так много плакатов и брошюр, когда у детей нет школьных тетрадей?» [10, S. 83—84]. Однако, по воспоминаниям, уже в начале 1970-х гг. восточные немцы не видели в советских гражданах врагов. ОГСД все еще вызывало раздражение части опрошенных, но в основном из-за своего «принудительного характера» и взносов [10, S. 25]. У некоторых граждан ГДР уже появились советские друзья.

Таким образом, лозунги «советско-германской дружбы», распространение сов­етской культуры [14, c. 9—10] и языка заложили фундамент для контактов и сдела­ли Советский Союз «знакомым» и «понятным» восточным немцам.

Переосмысление прошлого

Интересно, что в риторике СССР и ГДР использовался лозунг советско-германской дружбы, однако оба народа никогда не говорили о примирении. При этом осмысление преступлений нацистского режима было одной из важнейших частей советско-восточногерманских и российско-германских отношений.

В официальной восточногерманской риторике одним из основных итогов Второй мировой войны было «освобождение страны Советским Союзом». В свою очередь, в первые послевоенные годы Москва последовательно вычеркивала этот тезис из официальных выступлений, говоря о победе над Германией. Все поменялось после образования ГДР как независимого государства, когда 7 мая 1950 г. в газете «Нойес Дойчланд» была опубликована телеграмма И. В. Сталина с поздравлением новой страны с Днем освобождения [15, p. 32]. Представители советских делегаций в своих официальных выступлениях также стали говорить об освобождении немцев как о важной цели Красной армии, даже если это не в полной мере соответствовало действительности 1945 г. Так, Михаил Егоров, водрузивший знамя победы на Рейхстаге, сказал в интервью «Нойес Дойчланд»: «Мы не только с нетерпением ждали скорейшего окончания войны, но и хотели, насколько это возможно быстро, освободить немецкий народ от ее ужасов»28.

ГДР подчеркивала ведущую роль Советского Союза в победе и лидерство в социалистическом блоке. Однако постепенно в речах и публикациях все чаще стал появляться образ двух сил, сражающихся плечом к плечу практически на равных29. Политическая элита ГДР все меньше хотела ограничивать себя ролью «благодарного ученика». При Э. Хонеккере Восточный Берлин праздновал День освобождения с той же символикой, что и День победы в Москве. Лидеры партии и государства принимали поздравления и пожелания представителей стран Организации Варшавского договора (ОВД)30, награждали советских ветеранов орденами Шарнхорста и «За заслуги перед Отечеством»31.

Элиты ГДР безоговорочно осудили преступления гитлеровского режима и, что важно, с самого начала признали зверства на территории СССР32, в то время как западногерманское руководство воздерживалось от последнего [14, с. 17]. С другой стороны, из официальной риторики восточногерманских элит постепенно исчезала проблема вины немецкого народа. Если в первое десятилетие после окончания войны еще обсуждалась ответственность восточных немцев за отсутствие сопротивления немецкому режиму, то позднее при Э. Хонеккере акцент в воспитании стал делаться не на чувстве ответственности или благодарности, а на гордости за принадлежность к антифашистскому государству33.

Важно не только то, о чем говорили в ГДР на официальном уровне, но и какие темы замалчивались. Во-первых, в Восточной Германии не допускалось публичное недовольство советскими действиями. В то время как в ФРГ активно обсуждались насилие советских солдат или страдания немецких военнопленных в СССР, в ГДР о светском плене и антифашистских школах говорили как о форме перевоспитания. Восточным немцам, высланным по итогам Второй мировой войны с территорий, переданных Польше, СССР и Чехословакии, запрещалось создавать объединения «изгнанных» («Vertriebene») и культивировать память об изгнании [16, S. 151]. Конфликты между немецкими и советскими гражданами (включая военнослужа­щих Группы советских войск в Германии) замалчивались [10, S. 94]. Отказ от об­суждения сложных вопросов был спорным и жестоким решением для жертв, одна­ко в данном случае это привело к тому, что болезненные и трагические моменты в отношениях стран не стали частью официальной коллективной памяти.

Таким образом, восточногерманские элиты, значительная часть которых состояла в антифашистском сопротивлении, сразу после окончания Великой Отечественной войны признали преступления гитлеровского режима против СССР. Советское руководство поддержало тезис ГДР о том, что итогом войны стало освобождение Восточной Германии. В данном случае руководство СССР проявило политический прагматизм, поддержав риторику СЕПГ. Восточногерманские элиты всегда дополняли тезис об освобождении немецкого народа утверждением о важности союза Восточного Берлина и Москвы. Сложные вопросы, связанные с военной и послевоенной историей, обеими сторонами не обсуждались.

«Люди между народами»

Кажется, что «советско-германская дружба» не может существовать без взаимодействия между обычными людьми. При этом в совместной истории ГДР и СССР парадоксально соединялись заверения в товариществе и ограниченные частные контакты. Взаимодействие граждан двух стран можно условно разделить на два типа: формализованное и свободное. К первому типу относятся контакты в группах по заранее утвержденной программе — официальные визиты и встречи, ко второму — общение обычных граждан, которое не могло быть подвергнуто контролю или цензуре.

В первый послевоенный период посещения Советского Союза были доступны лишь ограниченным группам элит — политикам, деятелям искусств. Представители партийного актива отправлялись в СССР для получения образования и повышения квалификации. С середины 1950-х гг. начинают организовываться визиты рабочих коллективов, тогда же появляется еще одна возможность посещения «братской страны» — туризм. При этом доля граждан, воспользовавшихся этой возможностью, была невысока. В 1956 г. СССР посетили только 3516 восточных немцев, в 1975 г. их число уже возросло до 143 тыс. чел., а в 1988 г. достигло 380 тыс. [17, с. 156]. Число советских граждан, посещавших ГДР, было примерно в 2—3 раза ниже [17, с. 156].

Туристические визиты были организованы согласно утвержденным программам. В зависимости от состава группы в обеих странах подбирались соответствующие маршруты: представителям сельскохозяйственной отрасли показывали колхозы34, рабочим — близкие предприятия. Кроме этого советские группы посещали мемориальные места Великой Отечественной войны и истории коммунистического движения. Немецких туристов знакомили с объектами, связанными с историей партии, личностью Ленина, достижениями социалистического строя и в меньшей мере с культурой страны [18].

Программы визитов предполагали торжественные встречи и межкультурный диалог. В ГДР такие встречи организовывало ОГСД. Как и случае с рабочими делегациями, мероприятия происходили в официальной и очень дружеской обстановке, сопровождались речами, тостами, художественными выступлениями. Организованность и управляемость данных встреч, с одной стороны, могла приводить к искусственности, а с другой — исключала какие-то серьезные конфликты.

Гораздо более свободными были контакты, сформированные в процессе совместной деятельности — учебы или работы. Именно они зачастую переходили в дружеские отношения. В частности, немецкие ученые, владевшие русским языком, с симпатией относились к советским коллегам и сохраняли с ними личные отношения и после исчезновения ГДР и СССР [10, S. 92]35. Получение образования не может проходить исключительно под контролем или ограничиваться пропагандистскими лозунгами. Несмотря на то что и современники, и исследователи подтверждают тот факт, что среди советских и немецких учащихся были наблюдатели, на повседневную жизнь студентов это не оказывало существенного влияния [19, с. 76]36.

Конечно, мы не можем распространять опыт студентов на всю ГДР. Во-первых, число восточных немцев, получавших образование в советских учебных заведениях, было невелико — с 1951 г. более 22 тыс. [20, с. 535]. Во-вторых, для отправки за границу отбирали мотивированных, успешных в учебе и благонадежных учащихся.

Советско-германские образовательные обмены внесли вклад в укрепление дружественных отношений между странами. Согласно опросам, граждане объе­диненной Германии, учившиеся ранее в СССР, по-прежнему сохраняют интерес к российской культуре и людям [21, S. 17]. Респонденты положительно оценивали свое обучение в СССР, причем важнейшим фактором стали именно человеческие контакты. Один из интервьюируемых среди прочего отметил, что за пять лет учебы никто из преподавателей или окружающих не напоминал им о войне и не обви­нял в случившемся [21, S. 15]. Интересный факт, что положительным впечатле­ниям не помешало столкновение с социальной неблагоустроенностью общежитий, дефицитом, ограничением на поездки. Более того, в ряде интервью респонденты высоко ценили то, что не соответствовало официальному образу СССР, — поли­тические дискуссии, возможность критически обсуждать некоторые лозунги и чи­тать западную литературу [21, S. 12—13]. Советская молодежь, учившаяся в ГДР, делилась похожим опытом. В Восточной Германии их впечатлили студенческие дебаты, преподаватели, выражающие различные точки зрения, книги (в том числе Генриха Белля), доступ к западному телевидению и относительно высокий уровень по­требления37.

Сложнее проанализировать влияние контактов между рядовыми немцами и располагавшимися в ГДР советскими войсками и медиками. Несмотря на то что взаимодействие жестко ограничивалось, неофициальные контакты все равно имели место. Часть подобных контактов оставляла хорошие впечатления [6, S. 26], но одновременно сохранились жалобы гражданского населения на нарушение закона советскими солдатами, что подрывало идею дружбы между народами38 [10, S. 94]. Воспоминания немецких солдат и офицеров о взаимодействии с советскими коллегами также разнились, хотя нельзя не упомянуть преимущественно теплые впечатления от контактов с советским гражданским населением [22; 23, S. 19—22].

Еще одним любопытным способом взаимодействия были письма как взрослых, так и школьников двух стран. Рабочие39 и студенческие коллективы40 с помощью ОСГД или посольств находили друзей по переписке в «братских странах». Школьники, особенно пионеры, отправляли в Клуб интернациональной дружбы или газету «Пионерская правда» просьбы поделиться адресом возможных друзей. Представляется, что для большинства школьников подобная переписка была вызвана искренним интересом или желанием «подтянуть иностранный язык». Согласимся с выводами А. Беловой, что друзья по переписке из СССР и ГДР становились друг для друга «своими другими», с одной стороны, находя параллели в пионерской жизни, с другой — рассказывая об «экзотической реальности». Обмен письмами также способствовал формированию у учащихся чувства симпатии друг к другу и опосредованно к странам [24, c. 230, 244].

Таким образом, хотя контакты между гражданами СССР и ГДР не были многочисленными, их значение не стоит недооценивать. Во-первых, даже организованные визиты и встречи создавали чувство знакомства, а контроль снижал риск конфликтов. Во-вторых, сформированные у обеих стран представления друг о друге как о развитых государствах, как о «своих», но одновременно экзотических «других» вызывали интерес и желание завязывать контакты. В-третьих, столкновение с реальностью, отличающейся от официальной картины, не привело к ухудшению отношений, напротив, именно те, кто имел возможность свободного взаимодействия с советскими гражданами, сохранили хорошее впечатление о стране.

Политика памяти в объединенной Германии:
исключение, подтверждающее правило

Однако утверждение, что на положительное отношение восточных немцев к России повлияли контакты между ГДР и СССР, вызывает вопрос — почему мы не видим подобных симпатий к РФ во всех государствах Центральной и Восточной Европы (ЦВЕ). Ведь и в других странах Организации Варшавского договора (ОВД) существовали контакты с советскими гражданами, в школах изучался русский язык, распространялась русская культура [25, p. 20].

Предположим, что на разное отношение к России восточных немцев и, например, граждан Польши (оговоримся, что воспоминания населения стран Центральной и Восточной Европы, а также их отношение к РФ неоднородны) повлияло не только совместное прошлое, но и то, как оно вспоминается и оценивается. Как писал М. Хальбвакс, «чтобы воскресить в памяти собственное прошлое, человеку часто приходится обращаться к чужим воспоминаниям. Он полагается на опорные точки, существующие вне его и установленные обществом» [9, с. 8]. А поколения, родившееся после 1980 г., в своем восприятии опираются на рассказы старших и образы, сформированные политикой памяти.

Политика памяти в Германии не уделяет большого внимания критическому переосмыслению взаимодействия СССР и ГДР, а также советскому влиянию на восточногерманские элиты, что, как представляется, связано с особенностями немецкой истории после 1990 г., отличающейся от опыта остальных стран ОВД.

Во-первых, после распада Восточного блока в постсоциалистических странах к власти пришли новые элиты. В преобладающем числе государств это были представители старой оппозиции, бывшие противниками собственных коммунистических правительств. Соответственно, данные элиты активно критиковали коммунистическое прошлое и частично СССР. Например, президент Чехословакии и впоследствии Чехии В. Гавел, придя к власти, напрямую выстраивал идентичность новых элит как наследников реформаторов 1968 г. и даже поставил архитектора «Пражской весны» А. Дубчека на пост председателя федерального собрания [26, p. 25]. Россия присутствовала в его выступлениях как потенциальная угроза [27, p. 62]. В объединенной ФРГ во власти остались бывшие западногерманские эли­ты, далекие от борьбы с коммунистическими правительствами и СССР. Более того, Берлин не хотел антисоветской риторикой портить новые отношения с Москвой.

Во-вторых, некоторые драматичные события, связанные с отношениями стран ЦВЕ и СССР, стали важной часть политики памяти этих государств (например, «Пражская весна» в Чехии [28, p. 194] и «Варшавское восстание» в Польше). Семнадцатое июня, день выступления рабочих в 1953 г., подавленного с привлечением советских войск, был праздничным днем в Западной Германии (День германского единства), но после объединения страны был заменен на 3 октября. ФРГ не может кардинально пересматривать сформированную в социалистический период память о Второй мировой войне, а также обвинять СССР в оккупации ГДР41. В частности, если в Чехии был возможен снос памятника маршалу Коневу, то в Германии подобное решение стало бы нарушением «Договора о добрососедстве, партнерстве и сотрудничестве» и «Соглашения об уходе за военными могилами», а кроме того, вызвало бы серьезное возмущение общественности и обвинения в реабилитации нацизма. Обвинения Советского Союза в оккупации Германии также расценивалось бы как попытка нивелировать преступления национал-социализма.

В-третьих, сами события 1989—1990 гг. по-разному оцениваются в Восточной Германии и других странах Восточного блока. В исторической памяти стран ЦВЕ события мирных революций 1989 г. отображались как собственная победа над коммунистическими режимами, а впоследствии частично и над СССР [29, p. 162]. В ФРГ, напротив, преобладал взгляд, что мирная революция и объедине­ние Германии стали возможными благодаря политике Горбачева. Канцлер Г. Коль в речи, посвященной десятилетию объединения страны, поблагодарил за восста­новление единства страны советского лидера, а также американского президента и оппозиционеров в странах бывшего ОВД42. Г. Шредер в 1999 г. сказал: «Мы воздаем должное тогдашнему советскому руководству Михаила Горбачева за то, что оно не стояло на пути стремления людей к свободе. Совсем напротив: политика реформ Горбачева способствовала этому развитию»43. А. Меркель 9 ноября 2014 г. назвала М. С. Горбачева в ряду лиц, внесших вклад в падение Берлинской стены44.

В-четвертых, войдя в состав единой Германии, ГДР автоматически вступила и в западные структуры — НАТО и ЕС. Соответственно, перед восточными немцами не стояла задача доказывать свою «европейскость». Для стран ЦВЕ присоединение к этим структурам стало задачей на ближайшее десятилетие. Европа была для них целью [30, p. 2], мифическим потерянным домом45 [31]. Порой для доказательства своей «европейскости» они использовали образ России — антагонистичного Другого, оторвавшего центрально-европейские страны от своих корней. Россия как угрожающий Другой присутствует уже в дискуссии интеллектуалов в 1980-х гг. [32, p. 200—207]. М. Кундера писал в своем эссе: «Что могло бы быть более чуждым Центральной Европе с ее страстью к разнообразию, нежели Россия: монолитная, централизованная, нацеленная на превращение всех наций, входящих в империю… в единый русский народ»46. После «бархатных революций» 1989—1990 гг. уже политические силы могли выступать с просьбами о включении в западное сообщество, отмежевываясь от Востока, в первую очередь от России [32, p. 211—212] [33].

Таким образом, интеграция бывшей ГДР в единую Германию и западные сообщества определила отличия восточногерманской политики памяти. Соответственно, в НФЗ не было серьезной критики СССР и советско-германского прошлого, которая могла бы повлиять на восприятие России и русских.

***

Более положительное восприятие России в Восточной Германии — комплексный феномен, на который повлияли различные факторы. Экономические связи и особенности политической культуры внесли свой вклад в отношение к РФ, однако они не могут быть единственными определяющими обстоятельствами. Другой важнейшей причиной является совместная история.

Исторические связи — язык, распространение культуры, контакты, переписка — сделали СССР для восточных немцев «знакомым», а все знакомое становится менее страшным, чем неизведанное и далекое. Знакомого можно недолюбливать, но легче понимать и не бояться. Здесь уместно вспомнить слова восточногерманского политика М. Плацека: «Когда ты узнаешь русских поближе, это не значит, что ты начинаешь их любить, но у тебя складывается о них более реалистичное представление, у тебя исчезает иррациональный страх»47. Важно, что примирение стало возможным не столько благодаря, сколько вопреки пропагандистским лозунгам. Немцы, непосредственно общавшиеся с советскими гражданами, увидели, что СССР не похож на картинку из учебника русского языка, но сохранили симпатии к России и русским.

Другим фактором стало отсутствие в ГДР и у единой Германии серьезной критики СССР. У объединенной страны не было необходимости уделять большое внимание переосмыслению политики Москвы, а в Восточной Германии обвинения в адрес Советского Союза вообще были под запретом. СССР и ГДР не хотели поднимать сложных вопросов истории Второй мировой войны. «Замалчивание» болезненных моментов, без сомнения, является спорным и жестоким решением, но оно привело к тому, что эти исторические сюжеты не стали частью коллективной памяти следующих поколений.

Статья подготовлена при поддержке гранта Министерства науки и высшего образования Российской Федерации на проведение крупных научных проектов по приоритетным направлениям научно-технологического развития № 075-15-2024-551 «Глобальные и региональные центры силы в формирующемся мироустройстве».